Центральный Дом Знаний - Организация пространства и времени в творческом наследии Иосифа Бродского 1

Информационный центр "Центральный Дом Знаний"

Заказать учебную работу! Жми!



ЖМИ: ТУТ ТЫСЯЧИ КУРСОВЫХ РАБОТ ДЛЯ ТЕБЯ

      cendomzn@yandex.ru  

Наш опрос

Как Вы планируете отдохнуть летом?
Всего ответов: 904

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0


Форма входа

Логин:
Пароль:

Организация пространства и времени в творческом наследии Иосифа Бродского 1

Стихотворение написано в декабре 1969 года, через 4 года после освобождения, когда его недовольство властями и жизнью достигло своей кульминации. И поэтому его можно определить как стихотворение-протест. Тема прослеживается в названии произведения – «Конец прекрасной эпохи» – конец «серебряного века» русской литературы, когда поэт, да и любой человек мог реализовать себя в творчестве и вообще, как личность. Тогда ещё была нормой свобода слова, печати, человека. В этом стихотворении лирический герой говорит о себе:

я – один из глухих, облысевших, угрюмых послов

второсортной державы,

то есть представитель России. У лирического героя не находится слов, чтобы писать, творить, и «не желая насиловать собственный мозг», т. е. не мучая себя в бессмысленном поиске вдохновения, (ибо все равно не найдет), он ведет обыденную «серую» жизнь. Вокруг лишь серость, ничего нового, мало интересного…

…чей эпиграф – победа зеркал,

при содействии луж порождает эффект изобилья.

В такой обстановке просто забываешь о себе как о личности. Мир будто в спячке, все обыденно, лишь праздники «смывают» эту «серость». Все люди вокруг серы и одинаковы, вокруг все так строго, и у талантливых людей нет никаких условий для творчества.

Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;

пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -

деревянные грелки.

Неразвивающийся в духовном плане, неизменный край (Союз)… ты как тяжелый «свинцовый» вал вспоминаешь о боевом прошлом.

Этот край недвижим. Представляя объем валовой

чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,

вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.

Но никакой свободы, свободным и гордым личностям приходится смириться с этим.

Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.

Даже стулья плетеные держатся здесь

на болтах и на гайках.

Творческим людям (в том числе лирическому герою) было трудно жить в ту «эпоху свершений» – эпоху производственных достижений, поднятия целины, комсомольских строек, освоения космоса. Государство, власть была зациклена на развитии хозяйства и производства, но никак не на культуре и духовном развитии. Жить в то время, наивно ожидая чего-то нового, необычного, неординарного было глупо.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,

к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,

видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.

Власти запрещали выезд за границу «простым смертным», которые, в свою очередь, думали, что остальной мир так далеко и ничего не знали о жизни других стран и всей Европы. Кому-то приходилось терпеть все это, а возможно, будто нечаянно покончить с жизнью, или вовсе уехать из России как можно быстрее.

То ли карту Европы украли агенты властей,

то ль пятерка шестых остающихся в мире частей

чересчур далека.

Столько казней, и как беспощадно…

Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»?

Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,

обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,

как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;

но не спит. Ибо брезговать кумполом сны

продырявленным вправе.

И никто не увидит в человеке личность и индивидуальность, не отличит простого от одаренного. Те времена, в которые жил лирический герой, рассчитаны на точность, расчет, («не по древу умом растекаться пристало пока»), но не на творчество и искусство.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те

времена, неспособные в общей своей слепоте

отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.

И слов не хватало, даже чтоб дописать до последней строки, ведь писать и не о чем было. А невинному человеку только и оставалось, что ждать казни, да смерти…

Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.

Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора

да зеленого лавра.

В этом стихотворении особенно ярко воспоминания лирического героя воссоздают время его прошлого. Пространство с одной стороны кажется неограниченным, но это только «эффект», оно сжато в какие-то жесткие рамки,


С публикацией стихов за границей (сборники «Стихотворения и поэмы». Washington-New York, 1965; «Остановка в пустыне». Нью-Йорк, 1970) положение Бродского в СССР осложняется. Сквозной становится тема потери: первое в Собрании его сочинений стихотворение 1957 называется «Прощай...»; многочисленны стихи «на смерть поэта», начиная с «Памяти Баратынского» (1961), «На смерть Роберта Фроста» (1963), «...Т. С. Элиота» (1965); философские элегии-эпитафии — «Памяти Т. В.», стихи о разлуке, как «Пенье без музыки», «Похороны Бобо», «Я пепел посетил», «1972». Наделенный даром видеть жизнь во всем, он остро ощущал трагическую «конечность» сущего. Не случайно сборник 1964-1971 годов получил название по стихотворению «Конец прекрасной эпохи» (Ardis, 1977). В основном из произведений этой поры составлена самим Бродским уникальная, обращенная к одному адресату книга лирики «Новые стансы к Августе. Стихи к М. Б.».

Основной корпус стихотворений Бродского, написанных до отъезда, был издан за границей (с 1965). Усилиями друзей и исследователей (прежде всего В. Марамзина и М. Мейлаха) в России было составлено, еще до 1972 года, не допущенное в официальную печать четырехтомное собрание его сочинений (пятый том не завершен) с комментариями текстов и вариантов.

В этот период складываются определяющие черты стиля Бродского: высококонцентрированная содержательность в совершенной поэтической форме; трагический метод познания и художественного отражения; новаторская метафорика; интеллектуализм поэзии, философичность, референции к литературе и смежным искусствам (кинематографу, архитектуре, живописи, музыке). Бродского можно считать классиком русского стиха. Широк круг тем его творчества, а в разнообразии жанровых направлений и ракурсов отсутствуют, кажется, лишь ангажированность, конформизм «советской поэзии». С окончанием политической «оттепели» положение поэта в брежневскую эпоху становилось все безнадежнее, опаснее; его все настойчивей подталкивали к эмиграции. Уже перед самым отъездом, подводя итоги, Бродский создает несколько вершинных произведений своей философской лирики: «Сретенье», «Бабочку», «Письма римскому другу».

Анализ стихотворения «Письма римскому другу»


Посылаю тебе, Постум, эти книги

Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?

Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?

Все интриги, вероятно, да обжорство.

Я сижу в своем саду, горит светильник.

Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.

Вместо слабых мира этого и сильных -

лишь согласное гуденье насекомых…


Пусть и вправду, Постум, курица не птица,

но с куриными мозгами хватишь горя.

Если выпало в Империи родиться,

лучше жить в глухой провинции у моря.


Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.

Или сливами. Расскажешь мне известья.

Постелю тебе в саду под чистым небом

и скажу, как называются созвездья.


Стихотворение написано в жанре дружеского послания – письма, об этом говорит само на­звание. Лёгкая непринуждённость в общении (обращение «Постум»); разговорная интонация («приезжай», «попьём вина», «закусим», «расска­жешь», «постелю»).

Во фрагменте легко сочетаются ирония и испове­дальная, проникновенная интонация. Набегающие друг на друга короткие вопросительные предложе­ния заставляют думать нас о том, что лирическо­го героя интересует всё, но его познанию мешает некая отстранённость от суетного мира:

Я сижу в своём саду, горит светильник.

Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.

При первом прочтении отрывка не сразу выри­совывается эпоха, так как немного примет време­ни называет поэт. Но если убрать «экзотические» римские названия, имена, обозначения некоторых предметов, то «прояснится» и время: «мир слабых и сильных», где «с куриными мозгами хватишь горя».

«Письма римскому другу» – опре­делённый этап в формировании поэтического ми­ровоззрения Бродского. Уединение и одиночество становятся, наряду с мотивом смерти, ведущими в его лирике. Поэзия обретает философичность, созерцательность и прохладную отстранённость от суетного мира. Лирический герой примирён с действительностью, поскольку он сам создаёт свой мир красоты, гармонии; а одиночество и смерть – естественный ход жизни, это нужно просто принять. Интересно организовано время и пространство в этом стихотворении. Лирический герой замкнулся в себе в своем тесном мире – время для него не существует, он ограничил свое пространство своим садом, но оно устремляется вверх, в небо к звездам. С этого времени именно так будет организовано пространство в его творчестве – вверх.



Примирение длилось недолго. Через несколько месяцев после написания «Писем...» Бродский решил уехать из СССР под угрозой повторного ареста. 4 июня 1972 года, уезжая в США, Брод­ский написал Брежневу: «Покидая Россию не по собственной воле, о чём Вам, может быть, известно, я реша­юсь обратиться к Вам с просьбой, право на кото­рую мне даёт твёрдое сознание того, что всё, что сделано мною за 15 лет литературной работы, служит и ещё послужит только славе русской культуры, ничему другому. Я хочу просить Вас дать возможность сохранить моё существование в литературном процессе. Хотя бы в качестве переводчика... Я принадлежу русскому языку, а что касается государства, то, с моей точки зрения, мерой патриотизма писателя является то, как он пишет на языке народа, среди которого он живёт, а не клятвы с трибуны. Мне горько уезжать из России. Я здесь родился, вырос, жил, и всем, что имею за душой, я обязан ей. Всё плохое, что вы­пало на мою долю, с лихвой перекрывалось хоро­шим, и я никогда не чувствовал себя обиженным Отечеством. Не чувствую и сейчас. Ибо, переста­вая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом. Я верю, что я вернусь; поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге...»

Он не хотел уезжать из России; однако у него не было иного выбора.


Эмиграция. 1972-1979


4 июня 1972 начался эмигрантский период жизни и творчества поэта, давший новые стимулы поэтическому творчеству. Бродский сначала приземлился в Вене. Его встретил давний друг, издатель Карл Проффер, в течение многих лет возглавлявший издательство «Ардис». Встреча Бродского с У. Х. Оденом, стала вехой для русского поэта. В том же году Бродский обосновался в США, впервые получил работу – преподавал в различных университетах (таких, как Мичиганский университет, South Hadley Mount Holyoke College, Ann Arbor и др.). Выходят в свет новые сборники поэта, содержащие не только уже созданное, но первые переводы его стихов на английский (Selected Poems. New York, 1973) и новые сочинения (Часть речи. Стихотворения 1972-76. Ardis, 1977; A Part of Speech, N.Y. Farror, Straus Giroux, 1980, Новые стансы к Августе. Стихи к М. Б.1962-82. Ardis, 1983). В том, что эти стихи увидели свет, безусловно, велика роль издательства «Ардис».

В 1978 Бродский переносит первую операцию на сердце, после которой целый год новые стихи не появляются. Периоды юношеского, вбирающего все ценное из поэтической сокровищницы, «романтизма», и многословного стихотворного потока «барокко в контексте неоклассицизма» остались позади. Для поэта жизнь вне стихии родного языка (пусть внешне значительно более благополучная) всегда является трагедией. Новые качества разъедают и в то же время обогащают манеру Бродского: это концентрированная образная эмблематика, сложная метафоричность, проявившаяся прежде всего в цикле «Часть речи»:

Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но не важно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить уже, не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях.


С конца 1970-х годов Бродский осваивает новые для себя жанры: эссеистику и литературную критику, начинает писать по-английски – первым сборником его прозы стал премированный американской критикой Less Than One: Selected Essays (1986). В таких эссе, как «Меньше единицы» (давшем название всему сборнику), «В полутора комнатах», поэт, отталкиваясь от автобиографии, создает портрет поколения. Он печатается в «The New Yorker», «New York Review of Books», участвует в конференциях, симпозиумах, много путешествует по миру, что находит отражение и в расширении «географии» его творчества, проникнутого радостью освоения новых горизонтов, горечью ностальгии, поисками смысла существования, на грани небытия и свободы: «Роттердамский дневник», «Литовский ноктюрн», «Лагуна» (1973), «Двадцать сонетов к Марии Стюарт», «Темза в Челси» (1974), «Колыбельная трескового мыса», «Мексиканский дивертисмент» (1975), «Декабрь во Флоренции» (1976), «Пятая годовщина», «Сан-Пьетро», «В Англии» (1977).

В поздней эмигрантской лирике осо­бенно трагично зазвучали темы, характерные и для ранней поэзии И.Бродского, – тема смерти, утраты, тема времени, тема поэзии, искусства. Однако появилась и новая тема – тема пустоты, мнимой реальности, засасывающей человека.

Для зрелой поэзии Бродского характерны кон­трасты, парадоксальные сочетания, многословие. Для русской поэзии стихотворения его необычно длинны. У Бродского стихи порой достигают двух­сот и более строк. Поэт признаёт в мире две силы: слово и смерть. Для того чтобы слово жило, необ­ходим безостановочный поток слов. Он и станет преградой смерти. Ярким примером сказанного может служить его стихотворение «Осенний крик ястреба», насчитывающее 120 строк.


Анализ стихотворения «Осенний крик ястреба»


Северо-западный ветер его поднимает над

сизой, лиловой, пунцовой, алой

долиной Коннектикута. Он уже

не видит лакомый променад

курицы по двору обветшалой

фермы, суслика на меже.

На воздушном потоке распластанный, одинок,

все, что он видит – гряду покатых

холмов и серебро реки,

вьющейся точно живой клинок,

сталь в зазубринах перекатов,

схожие с бисером городки

Новой Англии. Упавшие до нуля

термометры – словно лары в нише;

стынут, обуздывая пожар

листьев, шпили церквей. Но для

ястреба это не церкви. Выше

лучших помыслов прихожан,

он парит в голубом океане, сомкнувши клюв,

с прижатою к животу плюсною

– когти в кулак, точно пальцы рук –

чуя каждым пером поддув

снизу, сверкая в ответ глазною

ягодою, держа на Юг,

к Рио-Гранде, в дельту, в распаренную толпу

буков, прячущих в мощной пене

травы, чьи лезвия остры,

гнездо, разбитую скорлупу

в алую крапинку, запах, тени

брата или сестры.

Сердце, обросшее плотью, пухом, пером, крылом,

бьющееся с частотою дрожи,

точно ножницами, сечет,

собственным движимое теплом,

осеннюю синеву, ее же

увеличивая за счет

еле видного глазку коричневого пятна,

точки, скользящей поверх вершины

ели; за счет пустоты в лице

ребенка, замершего у окна,

пары, вышедшей из машины,

женщины на крыльце.

Но восходящий поток его поднимает вверх

выше и выше. В подбрюшных перьях

щиплет холодом. Глядя вниз,

он видит, что горизонт померк,

он видит как бы тринадцать первых

штатов, он видит: из

труб поднимается дым. Но как раз число

труб подсказывает одинокой

птице, как поднялась она.

Эк куда меня занесло!

Он чувствует смешанную с тревогой

гордость. Перевернувшись на

крыло, он падает вниз. Но упругий слой

воздуха его возвращает в небо,

в бесцветную ледяную гладь.

В желтом зрачке возникает злой

блеск. То есть, помесь гнева

с ужасом. Он опять

низвергается. Но как стенка – мяч,

как паденье грешника – снова в веру,

его выталкивает назад.

Его, который еще горяч!

В черт-те что. Все выше. В ионосферу.

В астрономически объективный ад

птиц, где отсутствует кислород,

где вместо проса – крупа далеких

звезд. Что для двуногих высь,

то для пернатых наоборот.

Не мозжечком, но в мешочках легких

он догадывается: не спастись.

И тогда он кричит. Из согнутого, как крюк,

клюва, похожий на визг эриний,

вырывается и летит вовне

механический, нестерпимый звук,

звук стали, впившейся в алюминий;

механический, ибо не

предназначенный ни для чьих ушей:

людских, срывающейся с березы

белки, тявкающей лисы,

маленьких полевых мышей;

так отливаться не могут слезы

никому. Только псы

задирают морды. Пронзительный, резкий крик

страшней, кошмарнее ре-диеза

алмаза, режущего стекло,

пересекает небо. И мир на миг

как бы вздрагивает от пореза.

Ибо там, наверху, тепло

обжигает пространство, как здесь, внизу,

обжигает черной оградой руку

без перчатки. Мы, восклицая «вон,

там!» видим вверху слезу

ястреба, плюс паутину, звуку

присущую, мелких волн,

разбегающихся по небосводу, где

нет эха, где пахнет апофеозом

звука, особенно в октябре.

И в кружеве этом, сродни звезде,

сверкая, скованная морозом,

инеем, в серебре

опушившем перья, птица плывет в зенит,

в ультрамарин. Мы видим в бинокль отсюда

перл, сверкающую деталь.

Мы слышим: что-то вверху звенит,

как разбивающаяся посуда,

как фамильный хрусталь,

чьи осколки, однако, не ранят, но

тают в ладони. И на мгновенье

вновь различаешь кружки, глазки,

веер, радужное пятно,

многоточия, скобки, звенья,

колоски, волоски –

бывший привольный узор пера,

карту, ставшую горстью юрких

хлопьев, летящих на склон холма.

И, ловя их пальцами, детвора

выбегает на улицу в пестрых куртках

и кричит по-английски «Зима, зима!»

(1975)

Одинокая гордая птица парит над миром, с высо­ты её полёта всё, что внизу, кажется ничтожным и суетным. Она ещё не знает, что, достигнув апогея, найдёт свой конец.

В первой строфе поэт даёт описание направления ветра и цветовой гаммы пейзажа. Долина Коннек­тикута, над которой кружит ястреб, расцвечена от тёмно-серого до ярко-красного и багрового цветов. Автор выбирает эпитеты, образно и наиболее ла­конично охватывающие предмет: сизый, лиловый, пунцовый, алый. Они переходят от мрачных к бо­лее насыщенным цветам.

Поэт мысленно устремляется вверх, обозревая курицу, совершающую прогулку по двору, об­ветшалую ферму, суслика. Чуть ввысь – детали пейзажа становятся необычными, возвышенными: серебро, живой клинок реки, «сталь в зазубринах перекатов» (метафора); «схожие с бисером городки новой Англии» (сравнение).

Только в четвёртой строфе мы читаем описание ястреба: сомкнутый клюв, плюсна, прижатая к животу, «когти в кулак». Удивительное скопление деепричастий (сомкнувши, сверкая, держа) и наме­ренный пропуск глаголов. «Дельта», «распаренная толпа буков», «пена травы» – о чём это поэт? Гнездо, скорлупа в алую крапинку, запах, тени брата и сестры – тёплые и милые сердцу воспоминания... Вроде бы всё о пти­це, но остаётся ощущение, что образ ястреба слива­ется с образом лирического героя.

Ястреб – птица-одиночка, хищник. Не продол­жает ли поэт таким образом тему одиночества и изгнания? У ястреба тоже есть «человеческие» чер­ты: сердце, «бьющееся с частотою дрожи», тепло, движение.

Loading

Календарь

«  Декабрь 2019  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

Архив записей

Друзья сайта

  • Заказать курсовую работу!
  • Выполнение любых чертежей
  • Новый фриланс 24